Загрузка.
Пожалуйста, подождите...

 
 

Эпоха Куликовской битвы

Сентябрь 2009 г. | Категория: Великий князь Олег Иванович  | Просмотров: 8110

Битва на реке Вожа было только предвестием грозы более ужасной, которая долженствовала напомнить России Батыево нашествие. Мамай старается собрать отовсюду огромные силы. Но Орда оскудела ратными людьми: цвет татарского воинства погиб на берегах Вожи, и хан, не довольствуясь тем, что из великих степей Поволжских и Подонских начали сходиться к нему татары и половцы, послал в соседние страны нанимать дружины армян, генуэзцев, черкас, ясов и других народов. Все еще неуверенный в успехе, он уговорился действовать заодно с Ягайлом Литовским. Летом 1380 г. Орда переправилась на за падную сторону Волги и прикочевала к устью реки Воронежа. Весть об опасности, как мы знаем, не привела в смущение московского князя; напротив, теперь-то он и обнаружил вполне свое мужество и энергию. Не теряя драгоценного времени, Димитрий начал собирать ополчение и послал звать на помощь подручных князей.

Что же делал Олег в то время, когда с трех сторон к пределам его княжества двигались вооруженные массы? Известно, что северные летописи обвиняли его в измене и предательстве. Описывая эпоху Куликовской битвы, некоторые летописцы не находят слов, чтобы выразить всю гнусность его поведения, и не могут упомянуть имени Олега без того, чтобы не прибавить к нему: велеречивый и худой (умом), отступник, советник дьявола, душегубивый, и тому подобные эпитеты. Это ожесточение против Олега пережило несколько столетий и нашло себе громкий отголосок в повествовании бессмертного Историографа, так что для многих с именем рязанского князя сделалось неразлучно представление о великом русском изменнике, вроде Ивана Мазепы. В наше время исторической критики, пора, наконец, освободить память Олега от незаслуженных нареканий и взглянуть на него поближе. И северные летописцы не все отзывались о нем одинаковым тоном; например, в рассказе Никоновского сборника говорится о князе без брани и без особенного негодования на его поведение; скорее можно заметить какой-то оттенок сожаления. Зато Олег представлен здесь слишком робким князем: он беспрестанно приходит в ужас, советуется с боярами, плачет, и вообще не знает, что ему делать. Конечно, в этом изображении есть своя доля правды: положение Олега было так затруднительно, что он не мог обойтись без сильных колебаний и тревожного раздумья. Еще в XVIII в. князь Щербатов не увлекся ожесточением некоторых летописцев, и, не касаясь личного характера Олегова спокойно старается объяснить его поведение обстоятельствами того времени. Он придерживается рассказа Никоновской летописи, и вслед за ее составителем приписывает Олегу и Ягайлу уверенность в том, что Димитрий не осмелится выйти навстречу Мамаю, но убежит в Новгород или на Двину, а союзники разделят между собою Московское княжество. Современный нам историк гораздо проще и вероятнее других объясняет причину измены: Олег, по его мнению, действовал так, а не иначе, потому что более других русских князей был настращен татарами.

Мы, со своей стороны, принимаем слова московских летописцев за проявление той вражды, которую питали друг к другу два соседние княжества, и которая со стороны москвитян достигла крайней степени во второй половине XIV в., именно потому, что в лице Олега встретилось упорное сопротивление собирателям Руси. Но для того, чтобы беспристрастно судить историческое лицо, прежде всего надобно представить себе ту эпоху, точнее говоря, те обстоятельства, посреди которых оно действовало.

Напомним слабую связь между частями Руси в деле общих интересов, каковы, например, отношения к соседним народам. Каждое самостоятельное княжество в политическом отношении составляло отдельное тело, жило собственною жизнью, имело свои местные интересы; разъединение поддерживалось, кроме того, взаимною враждою князей. Первое ясное сознание национального единства пробудилось в Москве вместе с ее стремлением к собиранию Руси. Но это самое стремление поставило ее во враждебные отношения к другим большим уделам, каковы Тверь и Рязань; они с беспокойством начинают следить за возраставшим могуществом потомков Калиты и пытаются найти опору в иноплеменных соседях: Тверь прибегает за помощью к Литве; Рязань предпочитает скорее стать под эгиду татарского ига, нежели признать над собою господство Москвы. Вопрос об иге, таким образом, получил местное и далеко неодинаковое значение для различных областей России. Если Москва чувствовала себя уже в силах бороться против него и презирать злобу завоевателей, то для Рязани такое время еще далеко не наступило, и обстоятельства заставляли ее князей иначе смотреть на ханский гнев. Олег понимал это лучше, нежели кто другой, потому что на деле испытал, чего стоит ему дружба с сильным московским князем. Восемь лет он был верным союзником Димитрия, и какие результаты? Четыре раза татары большими массами приходили опустошать Рязанскую землю; собственными силами рязанцы не могли защитить себя от подобных нашествий, всегда более или менее неожиданных; а москвитяне подавали помощь слишком поздно. Борьба Орды с Москвою, во всяком случае, была невыгодна для рязанцев, потому что на их полях происходили кровавые встречи соперников; самая победа союзника влекла за собою только новые бедствия, как, например Вожинская битва, между тем как жители московских волостей спокойно предавались мирным занятиям, в уверенности, что дальше берегов Оки не ступят копыта татарских лошадей. Понятно, почему Олег очутился в большом затруднении, когда услыхал о новой татарской рати, которая придвигалась к южным границам и которую молва наверно преувеличила в несколько крат; остаться ли в союзе с Димитрием, перейти ли на сторону Мамая, в обоих случаях его княжеству грозило лишь новое разорение; а еще свежи были раны прошлогоднего погрома. Очень могло быть, что искушение усиливалось надеждою воспользоваться несчастьем опасного соседа и на его счет увеличить собственное княжество. Одним словом, положение Олега было таково, что он мог или много потерять, или много выиграть: все зависело от его дипломатической ловкости. Очень вероятно и то, что по слухам о страшных вооружениях Мамая, с которым должны были соединиться литовцы, Олег считал борьбу слишком неравною, и не хотел рисковать своим княжеством.

Теперь постараемся определить, какую роль действительно разыграл рязанский князь в последующих событиях. Но в этом-то определении и заключается главная трудность для исследователя. «Обстоятельства этой войны – справедливо заметил Арцыбашев, так искажены витийством и разноречием летописцев, что во множестве прибавок и переиначек, весьма трудно усмотреть настоящее». Сличая темные, сбивчивые показания источников и вникая по возможности в обстоятельства эпохи, мы в свою очередь приходим к следующим выводам.

Чтобы спасти свое княжество от нового разорения, Олег завязал переговоры с Мамаем; уплатил или хотел уплатить ему такой выход, какой давали рязанские князья во время Узбека, и обещал присоединить свою дружину к татарскому войску. Дружба с татарами влекла за собою новые отношения к Ягайлу; действительно, и с ним Олег вошел в переговоры, и заключил союз, утвержденный крестным целованием. Об этом целовании упоминает договорная грамота Олега с Димитрием. Все эти переговоры производились посредством одного из рязанских бояр, Епифана Кареева, довольно скрытно, так что в отношениях к Димитрию Олег не переставал по наружности играть прежнюю роль и послал предостеречь его от опасности. В Москве уже имели сведенья о походе Мамая; но измена Олега некоторое время оставалась тайною. О ней положительно узнал Димитрий, кажется, в Коломне, куда собрались вспомогательные войска подручных князей. Может быть, это неприятное известие было одною из причин, заставивших великого князя изменить первоначально принятое направление похода; из Коломны он уклонился к западу, перешел Оку возле устья Лопасны и повел полки на юг вдоль западных пределов Рязанского княжества. Замечательно распоряжение, которое сделал великий князь, переправившись на правый берег Оки: у Лопасны он оставил воеводу Тимофея Васильевича, чтобы проводить ратников, которые подоспеют после; при этом велел им наблюдать мир и тишину на походе по Рязанской области, и строго запретил делать насилие жителям; дальновидный Димитрий не хотел ожесточать против себя мстительных соседей и подвергнуть их нападениям задние отряды. Действительно, поход великокняжеских войск до реки Дона совершился тихо, стройно и, по-видимому, без всяких враждебных столкновений. Прогремела великая битва, и победители почти также тихо прошли опять по Рязанской земле, и разбрелись по домам.

Но между тем, что же делал Олег, когда перед его глазами совершалось великое событие? Неужели, сидя в своем Переяславле, он только мучился раздумьем и ожиданием развязки? На этот раз мы позволяем себе о многом догадываться и приписываем рязанскому князю не последнюю роль в этом событии. Обезопасив себя со стороны Мамая наружным видом покорности, он, в сущности, и не думал способствовать его успехам; напротив более основания предположить, что Олег совсем не был чужд общерусскому патриотизму, и от души желал татарам поражения, потому что оно могло избавить целую Россию от ненавистного ига. Но он не мог подняться выше узких волостных интересов своего времени, не хотел рисковать своими силами в борьбе, исход которой казался для него очень сомнительным; он только по возможности старался удалить театр войны от внутренних областей своего княжества; одним словом, Олег хотел остаться нейтральным. План действия для достижения подобной цели, довольно сложный и запутанный, требовал много ловкости и находчивости; тем не менее, он удался Олегу как нельзя лучше. Иначе, с какой же стати Мамай так долго медлил в Придонских степях, а Ягайло потерял время у Одоева? Почему они не спешили к берегам Оки, где по условию должны были соединиться с Олегом 1 сентября? Мало того, Мамай, кажется, не был предупрежден вовремя о больших приготовлениях Димитрия и его движении на юг. Не без особенного значения для нас известие летописца о раскаянии Ягайла в том, что он доверился другу своему Олегу и позволил себя обмануть. «Никогда же убо бываше Литва от Рязани учима», говорит литовский князь; «ныне же почто азъ въ безумiе впадохъ». Мы не знаем, на какие хитрости поднимался Олег для того, чтобы расстроить предполагаемое соединение врагов Димитрия и отклонить их движение к берегам Оки, в сердце своего княжества. Сношения свои с Мамаем и Ягайлом он облекал в большую таинственность; поэтому современники и не могли разгадать его двусмысленного поведения. И для нас очевидны только главные результаты, именно: грозные силы Мамая уничтожены, Рязанская область спаслась от разорения; собственная дружина цела; а между тем могущественный сосед так ослаблен, что сделался менее опасным, нежели прежде.

Следовательно, обвинения в измене Русской земле и жестокие упреки, которым подвергалась личность рязанского князя далеко несправедливы. С точки зрения москвитян и патриотов в общерусском смысле он действительно был изменник, потому что в критическую минуту для Димитрия отступился от союза ради эгоистических целей, и, по-видимому, перешел на сторону злейших врагов России; но только, по-видимому, потому что, в сущности, вероятно, он принес им гораздо более вреда, нежели помощи. Зато перед своими рязанцами он был совершенно прав и вполне достоин той преданности, которую они всегда ему оказывали. Не забудем при этом, что между сильными князьями того времени не один Олег уклонился от войны с татарами: в числе войск Димитрия мы не встречаем ни новгородцев, ни смольнян; участие Михаила Тверского еще подвержено сомнению; а Димитрий Константинович Нижегородский совсем не прислал своих дружин на помощь зятю; летописцы, однако, и не думают жаловаться на них за такое равнодушие к великому делу освобождения России. Таким образом, борьбу с татарами Золотой Орды Димитрий предпринял и совершил только силами собственного княжества и своих подручных князей. Даже и пронян, дотоле преданных Москве, мы не находим в его ополчении.

Осторожное поведение в. князя Московского в отношении к Рязанскому после Куликовской битвы также говорит в пользу последнего. Димитрий не изъявил никакого желания воспользоваться готовыми силами, чтобы напасть на Олега и отомстить ему за измену; напротив, возвращаясь в Москву, он опять отдает воинам приказание соблюдать порядок и тишину при переходе по рязанским владениям. На этот раз, однако, дело не обошлось без враждебных столкновений; многие из московских бояр и слуг подверглись обидам со стороны рязанцев и были ими ограблены дочиста. Может быть некоторые отряды, отделенные на пути от главного войска, позволяли себе делать насилие жителям, что побудило последних к мести. Рассмотрим теперь самый рассказ летописи. «Великому князю донесли, что Олег Рязанский посылал свою силу на помощь Мамаю, а сам переметал на реках мосты; бояр и слуг, которые поехали с Донского побоища сквозь его землю, он велел ловить, грабить и отпускать нагих. Димитрий за это хотел послать на Олега войско; но вдруг приехали к нему рязанские бояре, и сказали, что их князь, оставив свою землю, убежал с княгинею, детьми и двором; они умоляли Димитрия не посылать рати на Рязань, и били ему челом, чтобы он урядился с ними (на всей его воле). В. князь послушал их, принял челобитье, рати на них не послал, а на Рязанском княжении посадил своих наместников». С какой стати вздумал бы Олег нарочно ломать мосты и перехватывать москвитян уже после знаменитой победы? Чтобы затруднить их обратный поход? Но такое намерение не имело никакого смысла и могло только навлечь беду на собственное княжество. По другому летописному известию, также невероятному, напротив рязанский князь, услыхав о возвращении победителей, совершенно растерялся и побежал на Литовскую границу. Каким образом Димитрию уже в Москве начали доносить на Олега, что он приказывал нападать на его людей; а главное, что он посылал войска на помощь Мамаю? Разве Димитрий не мог узнать о том гораздо прежде, и, воспользовавшись соединенными силами, отомстить вероломному князю? И если рязанцы изъявили покорность Димитрию; а он послал к ним своих наместников, то каким образом в том же году мы находим Олега в Рязани, спокойно договаривающегося с Димитрием? Нет сомнения, что истина сильно искажена в приведенных известиях летописи.

Дело объясняется гораздо проще. Димитрий не считал Олега своим подручником, наравне, например, с князьями Белозерскими; а потому и не мог наказывать его за неповиновение; но он имел полное право питать неудовольствие на рязанского князя за то, что последний в критическую минуту отступился от прежнего союза, и вел себя более нежели двусмысленно. Неприязненные отношения между ними, кроме того, могли обнаружиться по поводу нескольких москвитян, действительно захваченных рязанцами после Донского побоища; сюда могли присоединиться и другие причины, например обычные споры за границы. До войны, однако, дело не дошло; Димитрий не желал ее по истощению, которое чувствовалось после большого напряжения сил; еще менее желал ее Олег. Очень могло быть, что рязанские бояре, умолявшие Димитрия по словам летописи, не посылать рати на их землю, просто приходили в Москву для мирных переговоров, и это тем более, вероятно, что в 1381 г. князья действительно заключили мир. Условия мира были следующие. Олег признает Димитрия старшим братом и приравнивает себя Владимиру Андреевичу Храброму. Для определения границ за исходный пункт принимается Коломна: на западе она идет вверх по Оке, а на востоке по Оке и Цне; еще далее на восток, владимирское порубежье остается то же самое, которое было при Иване Даниловиче Калите и его сыновьях. Олег уступает Димитрию Талицу, Выползов, Такасов, и не вступается в Мещеру, купленную в. князем Московским; места, отнятые у татар остаются за тем, кто их приобрел; Олег отказывается от союза с Ягайлом и обязывается действовать заодно с Москвою в отношении к Литве, татарам и русским князьям. Пленники, взятые рязанцами на походе москвитян с Дону, должны быть возвращены по общему суду и по правде. Все прежние вины и тяжбы предаются забвению. Договор начинает действовать за четыре дня до Спасова Преображения.

Условия, как мы видим, далеко не выгодные для рязанского князя; обязательство иметь с Димитрием общих врагов и друзей ставило его прямо в зависимые отношения. Не надобно впрочем, забывать, что древние наши князья, если желали мира, то не затруднялись условиями и крестным целованием; но принудить их к исполнению договора могла только материальная сила.

 (голосов: 40)